В конце мая петербургский суд на два месяца закрыл несколько известных баров на Некрасова. Конфликты с бизнесом продолжаются и на улице Рубинштейна, жители которой начали бороться с неудобствами от ресторанов и баров еще в 2010-х.
«Бумага» поговорила об этой ситуации с социальным антропологом Федором Веселовым, который проводил исследования ночной жизни на Рубинштейна и ночной экономики в разных городах мира.
Два года назад мы спросили у Федора, как обстоят дела на улице Рубинштейна. В 2026-м исследователь рассказал нам, какие стандартные фазы проходит ночная экономика в разных странах и как связанные с ночной жизнью проблемы решают в других городах.
Когда зародилась «ночная экономика» и какие этапы развития она проходит
— Ночная жизнь, о которой мы говорим, связана с постиндустриальным городом, с индустриями развлечений и туризма, с активностью баров, ресторанов, ночных клубов и похожих бизнесов. Чаще всего это происходит в публичных пространствах городов.
Ночная экономика как феномен начала развиваться только в 1980-е и 1990-е годы, тогда об этом стали говорить, как о феномене. До тех пор какая-то ночная активность в городах существовала, но исторически была связана с чем-то преступным, опасным, маргинальным.
Главная инновация, которая изменила подобное представление о ночи задолго до развития ночной экономики — это искусственное освещение в городах. Без света на улицах никакой ночной экономики не было бы.
Дальше уже все остальное накладывалось — этот процесс описывают как расширение ночного фронтира. Социальная дневная активность начала захватывать ночное время. Значимую роль здесь сыграл туризм: туристов вообще называют модельными гражданами 24-часового мира, потому что это люди, существующие вне привычных ритмов жизни. Они могут себе позволить позавтракать с бокалом шампанского или веселиться в баре до утра, не спеша на работу.
То же случилось в Петербурге и в России, когда в 1990-е мы подключились к глобальному туризму и глобальному капитализму в целом. На основании исследований ночной экономики в Европе можно выделить три стадии. Хотя, может быть, их будет и больше: процесс начался не так давно, мы продолжаем наблюдать за ним.
Первая стадия — энтузиазм городских планировщиков и менеджеров, связанный с ночью. В восьмидесятые годы прошлого века европейцы стали использовать ночное время для возвращения жизни в центры городов. Чтобы заполнить ночное время какой-то экономической активностью. Важным ориентиром для дальнейшего развития стал фестиваль Estate Romana в Риме — его начали проводить в 1977 году. Это фестиваль, когда римляне развлекались после полуночи на специальных площадках: театральных, кинематографических, танцевальных и так далее. Идеолог этого проекта Ренато Николини говорил, что нужно заполнить чем-то пустое время. А дальше — в девяностые — это стало национальной стратегией уже в британских городах.
Вторая стадия — критическое осмысление этого тренда и возникновение проблем, как внутри самих пространств ночной экономики, так и связанных с вытеснением жителей из городской среды. Как раз то, что мы наблюдаем сейчас на Рубинштейна и Некрасова. Экономически идея сработала, но ценой выгод стало ухудшение качества жизни горожан. И возник типичный конфликт между use и exchange value — потребительной и меновой стоимостями. То есть феномен полезен либо для экономики, либо для жизни. Тут к проблеме и подключились исследователи, которые до этого смотрели на ночную экономику скорее позитивно: похожие некритичные оценки постиндустриального городского развития можно найти, например, в книгах Ричарда Флориды и Чарльза Лэндри. Но с течением времени стало ясно, что плюсы ночной экономики сопряжены с конфликтами и проблемами.
А дальше остается третья фаза — решение этих проблем. И тут уже есть некая развилка: либо жесткая регуляция (или даже полный запрет), либо попытки найти компромиссные решения, либо сохранение статуса кво.
Думаю, эти три фазы (конечно, со своими особенностями) можно найти в любой капиталистической стране — в Западной Европе точно. Если, например, в Северной Корее сейчас начнется капиталистический бум — мы, возможно, увидим иное развитие ситуации. И ночную экономику там запустят, уже имея в виду ее критику и возможные решения проблем. Но в большинстве случаев ситуация развивается именно так.
Как развиваются кластеры ночной жизни. И почему в Петербурге все по-другому
— Я исследовал конфликты на улице Рубинштейна и могу подробно рассказать именно об этой улице. Хотя на Некрасова, кажется, сейчас повторяется примерно та же история. Похожие тренды были и на Думской — думаю, можно сказать, что этот кластер стал предшественником Рубинштейна и Некрасова.
Как все начинается? В каком-то месте открываются одно-два заведения с необычной концепцией. Городские медиа начинают описывать их как нечто классное и новое — и эти проекты становятся первыми ласточками нового кластера. Об этом хорошо пишет Шарон Зукин в книге «Обнаженный город» — на примере Нью-Йорка. Она там показывает, как ничем не примечательные городские районы становятся модными, как на это влияют, в том числе и СМИ, и творческие профессионалы, заселяющие эти районы, и какие паттерны есть у такого развития. В контексте развития кластера ночной жизни важно, чтобы район был не так близок к туристическим центрам, а находился в так называемом «тихом центре». Это влияет, например, на стоимость аренды помещений. С другой стороны, нужна все же пешая доступность от основных точек притяжения — например, прогулка от Рубинштейна до Некрасова займет минут 15.
Дальше начинается постепенная кластеризация и коммерциализация таких пространств: когда к необычным и уникальным проектам подключаются предприниматели, которые больше заточены уже на заработок денег. Я это увидел, когда, гуляя по Некрасова, заметил стоящих у бара зазывал. Такой — более агрессивный — маркетинг часто означает, что кластер перешел в следующую, коммерческую фазу.
А дальше возможны разные варианты. Классический сценарий — джентрификация и секьюритизация пространства, когда в развитый и уже коммерчески привлекательный ночной район приходят крупные игроки. Это типично для западных городов — например, для Лондона. Крупный бизнес может выкупить целый дом или даже квартал — под какой-то большой жилой проект. А затем такие компании меняют само лицо района: они ставят ворота, выгоняют оттуда прежних жителей, вытесняют малый бизнес и строят уже новые бары и рестораны. В таком случае квартал полностью меняется — становится более закрытым и ориентируется на более богатых людей.
Впрочем, в Петербурге мы наблюдаем другой сценарий. В случае с Рубинштейна и Некрасова мы можем опираться на большую работу Матиаса Бернта Commodification Gap, где он описывает джентрификацию в Лондоне, Берлине и Санкт-Петербурге.
Сравнивая эти города, Бернт говорит, что в Петербурге все работает иначе — по сравнению с тем же Лондоном. У нас происходит то, что он называет «осколочной джентрификацией» — капитал осваивает пространство с замедлением. Это связано с тремя факторами.
Первое — статус всемирного наследия ЮНЕСКО и связанный с ним защитный статус. Бизнесу нужно не просто купить здание, а реставрировать его, защищать и так далее. Это усложняет процесс, делает его дороже.
Второе — советское наследие коммунальных квартир, когда у помещений много собственников. В Европе меньше собственников недвижимости: там проще выкупить несколько квартир, подъезд или даже целый дом. У нас же взаимодействовать необходимо с кучей разных жильцов, а это сложно.
И третье — постсоветская фрагментированная структура владения. Коммунальные квартиры, незаконченная приватизация и так далее. Все это усложняет выкуп для девелопера, которому приходится иметь дело с десятками домохозяйств. У которых разные условия, жилищные предпочтения, классовые составляющие. Очень разные.
Из-за этого в нашем городе и происходит осколочная джентрификация: на уровне отдельных квартир, каких-то жилищных слотов. Постепенно кто-то выкупает два или три этажа, при этом сам район не меняется. И жители остаются там, где они есть: их никто не выселяет. В связи с чем они оказываются в ловушке — ночная экономика уже начала работать и даже пришла к дикой коммерциализации, а на фоне всего этого продолжают жить обычные люди. Получается неконтролируемая история. И что будет дальше — мы не знаем, можем только предполагать. Вероятно, до какого-то момента будет постепенно происходить медленное, непрямое, «осколочное» вытеснение жителей, о чем мы с вами уже говорили два года назад.
Ведь исследований о российской ночной экономике немного. Я два года назад публиковал обзор исследований ночной экономики — хватило буквально двух страниц, чтобы осветить вообще все российские исследования. Буду рад, если с тех пор появились новые исследования: значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Ведь это интересная тема, которую еще развивать и развивать.
Тем более, что условия везде разные. Скажем, в Москве нет такой строгой градозащитной традиции, как в Петербурге. Там больше строят, и мы видим более масштабную джентрификацию. Надеюсь, московские коллеги тоже заинтересуются этим феноменом: и сделают уже свои исследования.
Как решают барные конфликты в других странах
— Ближайшим к Петербургу мне кажется кейс Будапешта: из-за похожей структуры собственности, устройства города и так далее. Там есть исследования, посвященные ночной экономике и туризму, но они в основном сосредоточены на выявлении проблем, а не на том, как их решают. В какой-то степени стоит обратиться и к опыту Берлина: там тоже есть наследие социалистической истории недвижимости. В целом исследований именно управления городской ночью гораздо меньше, чем работ, посвященных ее устройству: конфликтному или нет.
Но давайте по порядку. Самая запретительная история произошла в австралийском Сиднее — в какой-то момент энтузиасты ночной экономики считали этот кейс очень успешным. В середине девяностых Сидней был одним из популярнейших городов мира с точки зрения ночной жизни. Все изменилось после череды громких ночных нападений в 2014 году, в результате которых несколько людей погибли. После этого австралийские власти ввели жесткие меры: например, запрет продажи алкоголя ночью. Или, скажем, посетителям запретили входить в любой бар после 1:30 — сами бары еще работают, но войти внутрь после этого часа уже нельзя.
Все это привело к некоторым последствиям. С одной стороны, преступность в центральных районах Сидней сократилась. С другой — преступность выросла в субурбии (пригороде, — прим. «Бумаги»), где появилось больше опций для ночного досуга. Выручка у баров и клубов в центре сократилась на 20 %: было много протестов, некоторые заведения закрылись. В 2016-м австралийцы провели кампанию против этого закона, и власти его смягчили. Тем не менее, пример Сиднея и сегодня остается кейсом, когда было принято четкое политическое решение.
Другая интересная история случилась в Берлине — там речь шла скорее об управлении, а не о политике. Кейс касался популярных ночных районов Фридрихсхайн и Кройцберг. Там по-сути сохранили статус-кво, но провели проблему через символическую призму проекта «Справедливый район». И там удалось достичь консенсуса, что ночная экономика важна. Это все приняли — на удивление. Соответственно, и решение получилось таким берлинским: креативным, художественным, необычным.
Решение состояло из двух фаз: создание консенсуса и маргинализация проблемы. Для начала проекту нужно было создать консенсус среди заинтересованных сторон — в первую очередь, жителей и бизнеса. Консенсус состоял из трех пунктов. Во-первых, ночь как время для потребления является важной частью экономики города, поэтому экономическая функция должна сохраниться. Во-вторых, Берлин — это контркультурный город, и ему нужно творческое, даже художественное решение, а не полный запрет в прусском стиле. В-третьих, простого решения этой проблемы нет, поэтому сначала важно хотя бы привлечь внимание всех заинтересованных сторон.
Конфликты решали не на уровне города или конкретного района, а выявляли конкретные места, где проблемы были виднее всего. Кроме того, там выделили внешнюю группу, которая как бы была «виновна» во все конфликтах, — туристов. Наконец, в Берлине придумали такой спектакль с мимами, которые изображали конфликты на барных улицах, а затем — призывали всех к тишине. И это сработало, хотя глобально проблема никуда не делась.
Есть и другие подобные истории. Например, в нидерландском городе Эйндховен есть улица Стратумсейнд с десятками пабов, ресторанов и закусочных. Плотность [заведений общепита] там даже выше, чем на Рубинштейна. Хотя есть и отличие — на этой барной улице в Эйндховене почти никто не живет, и конфликты там развивались уже внутри толпы посетителей. Наблюдались драки и беспорядки — особенно поздно ночью, когда все уже выпили. Что придумали там? Запустили проект Stratumseind Living Lab — чтобы использовать современные технологии для вмешательства в то, что там происходит. Например, там контролируют свет. Используют разную подсветку, чтобы успокоить возможные конфликтные ситуации или, наоборот, людей взбодрить — чтобы они проснулись и пошли домой. Кроме того, есть анализ звука, камер видеонаблюдения и так далее.
Еще одна история касается уже институционализации этой проблемы — на сегодняшний день более 40 городов по всему миру ввели должность «ночных мэров». Здесь пионером является Амстердам, где неформальная роль «ночного мэра» существовала еще с 2003 года, а официальный пост был создан в 2014-м — первым в мире. Постепенно в других городах при местных правительствах появились люди, чья задача — решение вопросов, связанных с ночной жизнью. Дальше у этих «мэров» появились собственные советы и комиссии: исследующие ситуацию для государства или лоббирующие интересы бизнеса. Например, в Берлине местная клубная комиссия в ковид лоббировала признание клубов культурными площадками: это помогло им открыться, несмотря на ограничения. Сейчас такие органы есть во многих городах, а их основная задача — навести мосты между бизнесом, жителями и властью.
В каком-то смысле Союз рестораторов Рубинштейна — движение в ту же сторону. Это объединение может делегировать собственного представителя в какую-то городскую комиссию: как и местные жители, если говорить, например, об объединении «Граждане улицы Рубинштейна». И там сообща они будут решать проблемы уже не на уровне конкретных заведений или домов, а более системно.
Хотя конкуренцию никто не отменял: для бизнеса объединение сложнее. Жители же не конкурируют друг с другом — им проще найти общую позицию.
Некоторые жители Рубинштейна и Некрасова считают, что бары нужно вообще закрыть или перенести в отдельный кластер. Реально ли это?
— [Главная] сложность таких конфликтов заключается в том, что одна из сторон — чуть ли не воображаемое множество баров, ресторанов и других заведений. По сути их объединяет только функция: развлекательная, алкогольная, гастрономическая. Но внутри этой индустрии тоже могут быть конфликты и противоречия.
Поэтому решить проблему комплексно сложно: если бары и рестораны объединены одним юридическим лицом, то теоретически суд или собственник может закрыть такой кластер — как это было в случае с «Голицын Лофтом». Думаю, легче будет и решить какие-то конфликты с условным «Севкабель Портом»: там есть один собственник. С ним можно, например, договориться о лучшей звукоизоляции всего комплекса.
Но как это сделать в случае десятков разных заведений на Рубинштейна? Не знаю. Можно ли их единовременно перенести в какой-то изолированный кластер в другом районе? Не уверен. Не говоря уже о том, что даже в таком случае это будет уже немного другой опыт для городских развлечений. Не то, к чему привыкли туристы и местные тусовщики. Да и у кого есть ресурсы на такой масштабный перенос? Расселить один дом бизнес сможет. А целый квартал — не знаю. Об этом мы уже говорили выше.
То же касается и массового закрытия заведений. С одним владельцем это возможно, а одним решением запретить 50 или 80 баров — сомнительно. Это можно решать поступательно: новыми законами и другими мерами. Например, ночной транспорт: отменяете его — будет меньше людей. Или ограничение работы заведений каким-то часом. Или еще что-то в том же духе.
Но закрыть целую улицу и убрать оттуда всех — таких примеров в мире нет. Разве что какие-то чрезвычайные ситуации: потоп или землетрясение.
Возможен ли диалог жителей и бизнеса
— Мне кажется, диалог [жителей и бизнеса] во многом зависит от возможности сторон конфликта объединиться в какую-то организацию: протестную группу со стороны жителей или объединение баров и ресторанов. И в этом плане я ставлю скорее на жителей — как уже говорил, бары конфликтуют друг с другом — они все-таки конкуренты в экономическом смысле. У жителей этого нет. Хотя ресурсов для лоббирования интересов обычно больше у бизнеса.
Кроме того, среди представителей бизнеса могут быть люди, которые хотят заработать деньги сейчас и не особенно думают о будущем. Сейчас летний сезон? Работаем. А ближе к зиме можно и закрыться: такой тип заведений «под сезон» встречался на улице Рубинштейна, когда я проводил свое исследование.
Если спрашивать меня не как исследователя, а как петербуржца, мне бы хотелось, чтобы объединения жителей смогли повлиять на государство — например, на комитет по туризму, чтобы он занялся этим вопросом более системно. В том числе — опираясь на опыт других городов.
Но есть и другой вопрос. Он заключается в том, что, как я уже говорил, у первых заведений в каждом ресторанном или барном кластере есть нацеленность не только на заработок денег. Обычно такие проекты предлагают гостям интересные концепции — у них есть собственная ценность, помимо экономической. Если закрыть все такие заведения, на их место с большой вероятностью придут значительно более коммерциализированные бизнесы. И жителям важно это понимать.
Что еще почитать:
Что ждет Некрасова после закрытия «Хроник», «Пирса» и Redrum? Повторится ли история Рубинштейна? Обсудили это с жителями барных улиц и рестораторами.
«Сели на бордюр и болтали всю ночь. Никогда я не чувствовал себя таким же молодым и живым». Читатели «Бумаги» делятся историями о закрытых барах на Некрасова.
Больше люкса, столовых и мест «для своих». Как меняется петербургский общепит под влиянием российских туристов.
