Гликерия Улунова посадили за стихотворение. Это первый известный случай, когда дело за поэзию возбудили по «не политической» статье — об «организации деятельности, побуждающей к самоубийству». По той же статье раньше судили создателей «групп смерти» и игры «Синий кит».
Поэту грозило до 15 лет лишения свободы, но через девять месяцев суд прекратил дело и Гликерий уехал из России. Как он говорит — благодаря тому, что он дал нужные ФСБ показания на других людей.
«Бумага» поговорила с Гликерием Улуновым и его женой и общественной защитницей Дарьей Иванс. Читайте большое интервью о том, как суд рассматривал абсурдистское стихотворение, как по доносу возбудили дело, какой ценой его удалось закрыть и как арест Гликерия изменил российское литературное сообщество.
«У прокуроров шел пар из ушей». Как суд рассматривал текст стихотворения
— О чем ваше стихотворение «Пять тыщ идей для деструктивного дейта»?
Гликерий: Это стихотворение — пародия, ироническое или гротескное осмысление феномена онлайн-романтики с советами, как провести свидание, над которыми мы открыто стебемся. Мы добавляем туда всякие неприятные образы телесного низа, которые, по мнению психиатрической экспертизы, были некой провокацией, чтобы пощекотать нервишки. Я это так не воспринимаю, это был текст сугубо для аудитории людей, которые читают современную поэзию, для которых это более-менее понятно, привычно, и вряд ли кто-то из них читал это и думал, какой кошмар.
Темы суицида там нет. Там скорее рефлексия над образом жизни культурной элиты, про которую мы что-то можем знать. Если человек, например, говорит своему другу «блин, я хочу себя убить, но не знаю как», и ему присылают этот текст, это будет в принципе полное издевательство.
Дарья: Если воспринимать его как инструкцию, то она невыполнима. В тексте есть уровни и, чтобы перейти на следующий уровень, тебе нужно пройти предыдущий, а в предыдущем, например, вырастить алоэ в ухе.
— Как полиция нашла стихотворение?
Дарья: Стихотворение нашел человек, не связанный ни с ФСБ, ни с, скорее всего, Центром «Э». Просто человек с активной гражданской позицией, который написал жалобу на стихотворение и сказал, что беспокоится за детей.
— А кто этот человек? Можете назвать имя?
Дарья: Скажу только, что это человек с театральным бекграундом.
Мы на суде задавали ему вопросы. Это был первый суд, когда я могла как общественная защитница задавать вопросы. Мы к нему так основательно подготовились, по всей истории литературы прошлись, задавали этому бедному человеку вопросы, после которых, мне кажется, он жалел, что вообще умеет читать.
— Как проходил разбор стихотворения на суде? Что показала экспертиза обвинения?
Гликерий: Были четыре экспертизы со стороны обвинения. Лингвистическая, психологическая, судебно-медицинская и психиатрическая — для последней я месяц находился в клинике судебно-психиатрической экспертизы. Я там, в принципе, провел время довольно неплохо, потому что с психиатрами и психологами было интересно.
Самая смешная была судебно-медицинская экспертиза. Эксперты строили конструкции, используя, почему-то, рентгеновский аппарат и некоторые другие инструменты, чтобы проверить, можно ли убиться способами из нашего стихотворения. Например, они высчитывали плотность бетона, которым в стихотворении укрываются, и может ли бетон раздавить среднестатистического человека.
Или в стихотворении была фраза о том, что нужно поставить человеку на голову яблоко и выстрелить из лука, сделанного из прыткой ветки, желательно заточенным карандашом. Для того, чтобы доказать, что это действительно способ совершения самоубийства, они ссылались на сборники по баллистике метательных снарядов, сборник про арбалеты и луки, и убедительно доказали, что люди погибали от того, что в них выстреливали из арбалета или лука.
Дарья: С другой стороны наши прокуроры вынуждены были слушать про шестируких шахматисток, про реактивные ранцы из рюкзаков. У них шел пар из ушей и они, наверное, уже понимали, насколько это всё бред, но продолжали с упорством доказывать, что дети-то, дети могли подумать, что это всё осуществимо. Но даже дети, как показывали наши свидетели защиты, которые работают преподавателями, не настолько тупы, насколько считает прокуратура.
«Надеялись вынуть как можно больше имен». Почему ФСБ и МВД взялись за поэта
— Перед арестом Гликерия были ли какие-то признаки, что силовики начали читать поэтические сборники? Может быть, вы знали, что началась системная разработка поэтов или знали, что Гликерием интересуются?
Гликерий: Весной 2025 года кто-то начал взламывать мой телеграм и правильно вводить пароль из СМС. Это не могут сделать обычные взломщики, а могут сделать силовики. Я уже тогда начал тревожиться.
В июле было письмо редактору «Флагов» [онлайн-журнала] с предупреждением о том, что стихотворение «Пять тыщ идей для деструктивного дейта» было добавлено в список Роскомнадзора и его необходимо удалить. Мы его удалили в тот же день.
Софье Сурковой [соавторке стихотворения «Пять тыщ идей для деструктивного дейта»] в августе за две недели до моего задержания позвонил какой-то странный полицейский, который потом фигурировал в нашем деле. Он ее под надуманным предлогом просил прийти в отдел полиции, сказал, что она является свидетелем по делу о кибермошенничестве.
Дарья: Потом мы узнали, что на самом деле это был сотрудник отдела, который занимается поиском деструктивных произведений и киберпреступности. Изучает тексты, ищет по тегам. Мы полагаем, что именно так и было найдено это стихотворение [из-за которого завели дело]. Когда в начале сентября или в конце августа [сразу после задержания Гликерия] нам поступили на руки материалы о возбуждении уголовного дела, оказалось, что экспертиза, которая потом фигурировала как основной материал свидетельства обвинения, была сделана аж в мае, то есть даже до письма Роскомнадзора.
— Почему полицию заинтересовал именно Гликерий?
Дарья: Мы обсуждали это с адвокатами. Мне кажется, изначально их интересовал не сам Гликерий, а те связи, которые он образует. Он человек, который одновременно связан с русской литературой, поэзией, с университетами, не слишком приятными нашему правительству, вроде Европейского университета и Шанинки. Он оказался связующим звеном между разными направлениями интересов ФСБ. И думаю, что сотрудники правоохранительных органов надеялись вынуть из него как можно больше имен и информации.
Гликерий: По моей версии я, в принципе, был никому не интересен, а интересна была Софья Суркова. Но произошел какой-то конфликт между органами. Софью Суркову, вероятнее всего разрабатывала ФСБ, а именно этим стихотворением заинтересовался сотрудник отдела по борьбе с киберпреступностью МВД Овчинников.
Это он позвонил Софье Сурковой и попросив ее приехать в отдел, дал ей понять, что она интересна. В тот же день она улетела из России. А Овчинников тем самым, видимо, сильно помешал сотрудникам ФСБ. И вместо Сурковой им пришлось схватить меня.
— То есть, по-вашему, британский фонд The Hill Foundation и издание «Флаги», про которых писали «РИА Новости», тут ни при чем?
После задержания Гликерия «РИА Новости» выпустили материал о том, что Гликерий якобы создал литературный проект «Флаги», который продвигал суицидальное поведение и сексуальные извращения среди молодежи. Там также упоминалось, что по гранту фонда The Hill Foundation «который является «продолжателем дела» запрещенного в России «Фонда Ходорковского»» Гликерий собирался уехать в Великобританию.
Гликерий: Нет. В сентябре, как мы понимаем, уже после моего задержания, именно вот этот опер Овчинников, который занимается киберпреступностью и любит все эти темы с «синими китами» (суицидальный челлендж в соцсетях, возникший в 2016 году и породивший моральную панику — прим. «Бумаги»), буквально вылавливал случайных поэтов с «Флагов» для того, чтобы спросить у них, что такое «Флаги». Никто из полицейских не понимал, что это такое.
«Флаги» — это литературный журнал, в котором были стихи, иногда небольшая проза и рецензии. Это довольно аполитичная площадка, редакторы стремились, чтобы на флагах не было чего-то открыто политического. Я не имею отношения к «Флагам» с организационной точки зрения, но я и Софья публиковали там стихи много раз, писали рецензии. В уголовном деле журнал фигурировал просто как место, где мы опубликовали стихотворение.
Про фонд они узнали, когда открыли мою почту университетскую и начали в ней рыскать. То что я подавался на визу в Британию и на Шенген, повлияло не на то, что меня схватили, а на дату, когда меня схватили. Они мне сказали, что были взбудоражены, когда увидели, что я купил билет и сходил в визовый центр. Сказали, что еще в Москве хотели меня сцапать, но к счастью, я приехал к ним в Питер, и они сцапали меня в Питере.
— А чем ФСБ была интересна Софья Суркова?
Гликерий: Софья Суркова была интересна по своему проекту Feminist Orgy Mafia (литературный журнал на платформе Syg.ma выросший из фем и квир проекта «кружок гендерных свобод», Софья Суркова — одна из его создательниц — прим. «Бумаги»). Он делал различные сборы и занимался деятельностью, которая вполне себе в России называется экстремистской. Про проект у меня напрямую спрашивали сотрудники ФСБ уже 29 августа.
— Про стихи спрашивали на допросах?
Гликерий: Были вопросы полушантажного типа. «Дорогой друг, назови мне три стихотворения, где есть фейки об армии, и выйдешь из тюрьмы в ближайшие несколько месяцев». Желательно под запись. По счастью, я не знал таких стихотворений.
— А угрозы были?
Гликерий: В какой-то момент, я не буду говорить кто, но мне действительно угрожали, что если я не скажу то и то, меня изнасилуют. Но по сравнению с угрозами, что я буду сидеть 13 лет, это было не слишком страшно.
Когда мне прямо говорили «скажи это» либо «швабра», я говорил то, что от меня требовалось в установленных мной самим пределах. Но не было такого, что мне говорят «либо говори, либо швабра», и я говорю «я вам ничего не скажу». Мне проговорили правила игры, и я старался быть милейшим и полезнейшим из их собеседников, но в тех пределах, в которых я не сломаю кому-то жизнь.
«С лютыми уголовниками было несложно». Как поэт провел девять месяцев в СИЗО
— Как проходило задержание?
Гликерий: Они вычислили меня, насколько я понимаю, по системе распознавания лиц и просто 29 августа позвонили в дверь, в квартиру друзей, где я находился. Не помню, что они сказали. Может быть, что они соседи и мы их заливаем водой. И мы открыли дверь. Там были полиция, сотрудники СК, сотрудники ФСБ, понятые. Они забрали технику, но вели себя прилично. Током не били, лицом в пол не укладывали. По одной из версий, в тот момент я мог даже стать свидетелем, а не обвиняемым по этому делу. Мне настоятельно рекомендовали поесть. Сказали, чел, ты сейчас, скорее всего, поедешь в СИЗО, вот у тебя холодильник, бери йогурты, бери что-то. А у меня ком в горле, я ничего не могу кушать.
Но они не жестили. И следователь потом на допросах не жестил.
Дарья: У нас есть очень смешной анекдот о следователе, который нам рассказала одна из адвокаток. Однажды уже после того, как следствие закончилось, в ноябре, она его встретила в СИЗО, он приходил к кому-то ещё, и он спросил про Кирилла (Гликерия). Оказалось, что он на досуге прочитал одну из экспертиз защиты уже после того, как следствие закончилось в ноябре. Он понял, что вообще натворил, и спросил «у нас что новый 38-й».
— Разве он сам не понимал, в чем он участвует?
Дарья: Ну, понимаете, он молодой карьерист, которому попадает вот это вот сложное дело. Большое спасибо, что он не был настолько карьеристом, чтобы пытаться в деле Грекерия пожестить, покопаться. Он просто хотел его как-нибудь аккуратно закрыть.
— У вас при задержании были синие волосы, а на суде вы оказались обриты. Что случилось?
Гликерий: Следователь настоятельно рекомендовал избавиться от синих волос и по его решению мы от них избавились прямо в следственном комитете. Это было непросто, такими большими старыми ножницами, отстричь все эти волосы, потом как-то их аккуратненько сложить, выбросить, чтобы ничего не запачкать. Но мы с этим справились, и это меня во многом спасло, потому что с длинными синими волосами в СИЗО мне сиделось бы гораздо хуже, чем без них.
— Что было самым сложным в СИЗО?
Гликерий: Тяжело было знать, что у меня статья от 5 до 15 лет. С какого-то момента я вообще не рассчитывал, что когда-либо выйду из тюрьмы.
К бытовым условиям привыкнуть было легче. Я видел людей, которые в первые дни видят тараканов и кричат «о боже мой, я боюсь тараканов, я подписываю контракт на СВО». Со мной в камере был такой человек. Но я супербыстро привык к тараканам и к неприятным запахам, а потом мне стали поступать замечательные передачки от жены, от родителей, от друзей.
— А контракт всем предлагали подписывать? Как это происходило? Прямо заходили в камеру и предлагали подписать?
Гликерий: Иногда каждый день, иногда раз в несколько дней, просто проходит по коридору человек, стучит в дверку и говорит, «желающие на СВО есть?». Либо ему говорят нет, либо молчат, и он уходит.
— Кто-то соглашался?
Гликерий: Да, конечно. Из моих сокамерников мы одного человека проводили. Я его, конечно, пытался как-то отговорить, но понятно, что это так просто не работает. Некоторых людей удавалось отговорить. Иногда это было довольно сложно
Дарья: Одному из сокамерников Гликерия было скучно сидеть в СИЗО. У него был очень неумный или нехороший адвокат, который забывал вообще что-то передавать родителям, и этот паренек думал, что про него все забыли. Он решил, что пойдет на СВО, там про него вспомнят. Еще и деньги передаст семье своей многодетной.
И нам пришлось с Гликерием придумывать целую операцию, потому что нужно было передать письмо от этого мальчика, письмо от самого Гликерия, где он объясняет его маме, что нужно сейчас предпринять, чтобы срочно спасти мальчика от этого контракта. Естественно, мать, с которой связывалась я, была в шоке. Но в конечном итоге эта история закончилась хорошо, мальчика отпустили на условный срок, мама приехала на суд и забрала его. Он писал мне потом с благодарностью, что он будет ценить и любить эту жизнь, хвататься за все возможности.
— Из чего состоял ваш день в СИЗО?
Гликерий: В СИЗО Кресты, где я сидел, нет четкого распорядка дня. В 6 утра загорается свет в камере, и может звучать звонок, может не звучать. В некоторых отделениях звучит гимн России, приглушенно, а в некоторых не звучит. И по правилам внутреннего распорядка в этот момент нужно встать и одеяло заправить, ну и можешь дальше спать. Я никогда практически не спал под одеялом, начиная с ноября. Я просто укрывался полотенцами, чтобы не вставать в 6 утра.
Я читал книги, написал научную статью по истории социологии — по памяти, она была почти готова к моменту ареста, но ноутбук у меня забрали. Читал и писал письма, писал стихи и прозаические тексты.
— Как выстраивались ваши отношения с сокамерниками?
Гликерий: В своей обычной жизни я находился вот в таком анклаве совершенно особых людей науки, искусства, литературы. Когда я столкнулся и с настоящими уголовниками, которые сидели большую часть жизни и с простыми мужиками, конечно мне было тяжеловато. Мне сложно было их понять, и им было сложно меня понять. С некоторыми людьми я подружился, но в основном это люди, которые имели общий со мной бэкграунд: с художниками, с людьми, которые занимались научной деятельностью.
Как ни странно, взаимодействовать с лютыми уголовниками тоже было несложно. Почему-то им очень нравилось, что я социолог, что я собираюсь писать диссертацию про места лишения свободы. Они начинали рассказывать про свою жизнь и ко мне, поскольку я умею слушать, относились с уважением.
И к статье моей относились нормально. Была пара человек, которые, услышав статью, говорили, что я «убийца детей», «синий кит», но это не влияло на отношение остальных.
Иногда я говорил, что сижу за стихотворение. Они: «А, понятно. Про Путина стихотворение? Про ВСУ? Про ИГИЛ?». А я: «Нет, про любовь». Они очень удивлялись.
— Вы правда собираетесь писать диссертацию про места лишения свободы?
Гликерий: Да, я собираюсь поступить на PHD в каком-то университете и заниматься этим. У нас по ходу заключения скопилось много полевых дневников, у меня и у Даши, связанных с тем, как проходят суды в России, уголовное судопроизводство, как функционируют тюрьмы, как общаются заключенные, как взаимодействуют разные акторы и заключенные, их родственники, близкие с разными институтами.
На основании этого опыта, на основании других материалов, которые мы скоро начнем собирать, которые мы уже собираем, мы, наверное, хотели бы работать над социологическим исследованием.
«Спасибо следователям, что позволили мне выжить». Почему Гликерия отпустили
— Почему дело прекратили, а Гликерия отпустили?
Гликерий: Я еще на этапе предварительного следствия назвал своих «соучастников» Софью Суркову и того, кто опубликовал стихотворение. Они сейчас не в России.
Дарья: Но при этом следствие о них уже и так знало. Эти люди фигурировали в материалах экспертизы. То есть Гликерий не сказал ничего нового, что могло бы заинтересовать ФСБ, но при этом формально он выполнил условия.
Гликерий: Я категорически не согласен с Дарьей. Если бы я не сказал ничего за всё время моего знакомства с сотрудниками ФСБ, то я бы не вышел из тюрьмы никогда. Когда я назвал имена, то это было зафиксировано в явке с повинной. И это для следователя как минимум сильно облегчило юридическую работу, работу с бумагами.
Теперь есть не просто неустановленные лица, указанные на странице «Флагов», есть показания конкретного фигуранта, который в явке с повинной говорит «да, да, это те самые люди». Ценой упоминания этих людей, мне, кажется, получилось уберечь других людей, которые находились в этот момент в России. И в случае, если бы следователь активно работал с моими переписками, их привлекли бы к уголовной ответственности.
— Это было ваше совместное решение с адвокатом?
Гликерий: Тогда у меня не было адвоката, когда я давал две явки с повинной. В тот момент я определенно хотел сотрудничать со следствием, потому что мне казалось, что это должно улучшить мои шансы на выживание. Потом у меня с адвокатом было много споров о том, насколько мои явки и показания улучшили положение или ухудшили. Здесь нет однозначного вывода. Но при этом я полагал, что, давая показания, я не смогу этим людям навредить, так как они не в России.
— В пресс-релизе суда говорилось, что дело закрыли потому что «преступная деятельность была прекращена». Что это вообще значит?
Гликерий: Есть статья 110.2 (организация деятельности, направленной на побуждение к совершению самоубийства — прим. «Бумаги»), по ней обвиняемый освобождается от уголовной ответственности, если он сотрудничает со следствием, прекращает преступную деятельность до возбуждения уголовного дела и никто от его действий не пострадал. Юридически мы это соблюли. Мы удалили стихотворение и я сотрудничал со следствием.
Дарья: И еще прекращением преступной деятельности в этом случае была наша стратегия с замалчиванием в СМИ. Если бы СМИ писали об этом стихотворении, публиковали эти новости всё время нашего процесса, то стихотворение продолжало бы курсировать в инфополе. А курсирование и распространение этого стихотворения в инфополе — это тоже накручивание эпизодов.
С другой стороны, не общаясь со СМИ, мы подчеркивали, что наше дело, хоть и продиктовано политическим преследованием, оно не политическое. Мы давали возможность следствию, прокуратуре, судье и всем остальным работать без давления чисто с нашим кейсом, со стихотворением, в рамках уже чисто юридической процессуальной работы.
Гликерий: В какой-то момент к делу потеряла интерес ФСБ. Но этого могло бы и не случиться, если бы сотрудники ФСБ, которые очевидно подписаны на «Медузу», «Медиазону», «ОВД-Инфо», читали бы по утрам новости про того странного парня с синими волосами, которым они занимались.
— Как вы поняли, что ФСБ потеряла интерес к делу?
Гликерий: ФСБ ко мне ходили в СИЗО несколько раз вместе с «Центром Э». Они утверждали, что, если я «хорошо» с ними поговорю, то выйду до Нового года. А если откажусь, то буду сидеть сначала пять-шесть, а потом 13 лет. Мне грозили статьей 230: склонение несовершеннолетних к употреблению наркотиков.
Я отвечал на их вопросы в той мере, в которой я мог на них отвечать. Общался с ними максимально вежливо и покладисто. Некоторые из них тоже общались со мной достаточно вежливо.
В какой-то момент один из сотрудников, самый интеллигентный, просто начал разговаривать со мной про философию. Ему было на самом деле интересно, он показывал свою способность размышлять. В конце беседы я спросил, сказал ли я им достаточно, чтобы меня выпустить из тюрьмы. А он: «Ты не сказал чего-то такого, чтобы я кого-то посадил. Мне, в принципе, было интересно. Ну согласись, тебе же тоже скучно сидеть в тюрьме, а мы прикольно поговорили». И добавил, что попросит своих быть со мной в целом помягче. Мне кажется, он сдержал слово.
А потом они перестали ко мне ходить. Оперативный сотрудник ФСИН, который занимался моей коммуникацией с ФСБ, сказал, что им стало неинтересно: «у тебя всё нормально, но они всё это и так знали» (имеется в виду: «У ФСБ к тебе нет претензий, хотя то, что ты рассказал, они и так знали» — прим. «Бумаги»).
Вообще я бы хотел через это интервью, которое, возможно, почитают следователи и ФСБ, сказать им спасибо, что не жестили и позволили мне выжить. Конечно, мы бы не хотели, чтобы кого-либо еще судили из-за литературного произведения. Но, может быть, это Стокгольмский синдром, мне хочется быть удобным освобожденным для тех людей, благодаря которым отчасти я освободился. Чтобы в будущем, когда они снова схватят странных синеволосых мальчиков или девочек, которые согласятся сотрудничать, они не думали «мы уже были мягки с Гикерием Улуновым, а потом он вышел и в интервью наговорил, какие мы гады».
— Чем следствие занималось почти год, после того, как вы назвали имена?
Дарья: Потом происходило отделение дел других фигурантов и в конце декабря началось рассмотрение по существу дела Гликерия.
Гликерий: Выведение дел в отдельное судопроизводство — это просто бюрократический механизм. Когда лица не находятся в доступе у следствия, когда они «в неустановленном месте», то их дела выводятся в отдельные производства (сейчас информации о ходе этих дел нет — прим. «Бумаги»).
— Что с теми людьми, которых вы не назвали? Им всё еще грозит опасность?
Дарья: Пока Гликерий фокусировал внимание следствия на тех, кто сейчас не в России, других людей мы — люди из литературного сообщества и правозащитники — из страны вывозили. Гликерий передал нам фамилии тех, кто находится в опасности и кому надо покинуть Россию срочно.
Гликерий: Я вспомнил, кто мог быть в нашей переписке с двумя другими фигурантами, которую изучал следователь. Я понимал, что стоит предупредить вообще всех редакторов «Флагов», даже тех, кто не участвовал непосредственно в публикации стихотворения на сайте флагов — чтобы их не записали в подельники.
Дарья: Когда появляется группа лиц и больше эпизодов, статья становится более серьезной и всем фигурантам может грозить больший срок. Чтобы немного обезопасить и Гликерия, и всех остальных, было принято решение быстро всех возможных фигурантов вывезти.
— А как Гликерий передавал фамилии?
Гликерий: Когда человек находится за решеткой, у него есть задача как-то настроить неофициальные контрабандистские способы коммуникации с внешним миром. Для других заключенных это нужно, например, чтобы передать наркотики, какие-нибудь запрещенные вещи. Я передавал сообщения о людях в опасности и получал аджику.
Есть вообще очень много вариантов такой нелегальной коммуникации. Например, когда в камере кто-то освобождается, этому человеку дают несколько конвертиков, которые человек, выходя из тюрьмы без досмотра, может положить в почтовый ящик. Это один из вариантов, который я могу назвать, никого не подставив.
Дарья: После того, как нам попадала фамилия, мы пытались отделить панику Гликерия от реальной угрозы для этих людей, связывали их с адвокатами и адвокаты консультировали каждого. Только после этого мы принимали решение о вывозе.
«Новая партизанская публикация». Какие выводы сделали поэты и издатели
— Как дело Гликерия повлияло на литературное сообщество?
Дарья: Мне кажется, у всех ситуация Гликерия вызывала сочувствие. Просто некоторые предпочитали скорее удалить всё опасное, не только связанное с Гликерием, и немножко залечь на дно, что, в принципе, одна из стратегий выживания. Другие люди были совершенно бесстрашны. Они ходили на суды, писали характеристики, писали экспертизы для нас.
Некоторые люди стали переходить в другие сферы деятельности. Тот оппозиционный запал, который был у них до ареста Гликерия, желание открыто высказываться, они просто пропали.
Другие просто перестраиваются в новые форматы. Появляются потрясающие формы существования текста, очень интересно оформленные, интересно продуманные с точки зрения книжного формата. Рождается новая партизанская публикация.
Кто-то, как мы уже говорили, был вынужден уехать.
Гликерий: Если брать именно то, что называется актуальной поэзией, то, наверное, это дело затронуло большую часть людей. Даже тех, кто находится за границей, как минимум потому, что им будет сложнее почитать стихи из России. Многие медиа перешли к публикации только в бумажном виде, потому что интернет — отягчающее обстоятельство.
— Как вам кажется, сейчас может продолжиться преследование людей внутри России? Есть ли основания опасаться?
Гликерий: Есть основания предполагать, что кто-то, связанный со мной по различным линиям, я сейчас не буду говорить, по каким, может быть в опасности. Но даже оценить степень этой опасности мы не можем, потому что по соображениям безопасности ни я, ни Даша не должны знать про каких-то людей: где они находятся и есть ли у них адвокаты.
Дарья: Ну и наше дело не закончилось. Апелляцию все-таки, как мы и предполагали, прокуратура подала. Дальше посмотрим, как будут развиваться наши дела. Но судя по тому, что рассказывал Гликерий, интерес к литературе у силовиков есть.
Фото на обложке: Гликерий Улунов
Как пережить сложные времена? Вместе 💪
Поддержите нашу работу — а мы поможем искать решения там, где кажется, что их нет
Что еще почитать:
- «Я выгреб весь потенциал из тюрьмы». Первое интервью художника Павла Крисевича на воле — о лепке снеговика, перенесенной лихорадке и плане остаться в России.
- Политзек в родном селе, «изгой» на зоне и любящий отец дома. Что пережил за 1,5 года в заключении Дмитрий Скурихин — владелец «протестного магазина» в Ленобласти.
