Дизайнер интерьеров Елена Булгакова-Лескова купила квартиру в доме купца Барышникова на улице Марата больше десяти лет назад. «Бумага» рассказывала, как в ходе ремонта хозяйка обнаружила на стенах закрашенную альфрейскую роспись. О квартире из СМИ узнала правнучка купца Барышникова — так к Елене в гости начали стекаться потомки семьи.
После долгой реставрации Елена открыла пространство для экскурсий. Она рассказывает, как решилась на покупку полуразрушенной квартиры в доме без ремонта, почему сама в ней не живет и как ее клиенты начали интересоваться восстановлением старого.
«Не было ничего — ободранные стены»
— У меня широкая сфера интересов. С одной стороны, я — историк искусства, занимаюсь изучением творчества художников. С другой стороны, я уже более 20 лет занимаюсь дизайном интерьеров, а также пишу статьи как богослов-философ.
В начале 2000-х я работала ассистентом у декоратора, которая занималась антиквариатом. Два раза в год мы ездили во Францию на антикварные рынки и подбирали там вещи для проектов. Когда у меня освобождалась денежка, я брала и себе — то стульчик куплю, то табуреточку, то диванчик. Тогда еще это было возможно — границы открыты, а таможенные правила легче.
С 2007 года я начала собирать коллекции антиквариата, у меня появилось много французской мебели — диваны, два шкафа, зеркала, люстры, светильники, посуда и многое другое. Всё было таким разноликим, но мне и нравилось. Я не люблю одинаковые гарнитуры — я хочу собирать из разного и делать ансамбль.
Я всегда мечтала иметь квартиру в историческом центре Петербурга, чтобы разместить в ней все свои антикварные вещи. Сама я живу за городом, и в квартире собиралась оставаться лишь периодически. В первую очередь в ней хотелось отразить себя как дизайнера-декоратора и сделать интерьер на свой вкус — показать, на что я способна, что умею и сочетаю.
Так в 2015 году я стала искать квартиру и намеренно выбирала дома без капитального ремонта — мне было важно, чтобы сохранились артефакты времени. Я посмотрела две квартиры и сразу взяла первую. Она была просто убитая, без ремонта, с выкрашенными масляной краской стенами, в ней не было ничего — лишь две гипсовые розетки, одна печь и ободранные стены.
Но квартира меня вдохновила своими пропорциями: красивый холл, потолки высотой 4,27 метра. Меня поразил сам воздух, оформленное стенами пустое пространство. Я увидела красоту: длину, ширину и высоту, которые подобраны так хорошо, что просто потрясают. Ты заходишь и понимаешь: оно божественно.
Главное, что в квартире был объем и пропорции. Всё остальное нужно было делать — наполнять ее начинкой.
«Реставрация росписей никак не укладывалась в бюджет»
— После покупки мы начали ремонт. Как профессионал я делала всё максимально бережно: сняла двери, отправила их на реставрацию, поднимала и восстанавливала полы по старому методу по лагам.
Труднее всего было найти мастеров и реставраторов. Старый фонд — очень непростой: он неровный, в нем нет углов под 90 градусов и перпендикулярных стен. Именно поэтому для меня он живой, мне хотелось сохранить именно это, но требовалось намного больше сил и терпения. Например, при реставрации нельзя было привязываться к одной стене — она ведь кривая, всё съедет — поэтому мой плиточник чуть не рыдал из-за этого. Сложно было найти мастеров, которые бы терпеливо и с любовью относились к такой работе.
Спустя полтора года я случайно заметила, что в одном месте на стене, где отколупалась краска, что-то нарисовано. Это были альфрейные росписи (декоративные росписи по сухой штукатурке — прим. «Бумаги»).
Я долго не понимала, что делать: плоскость с предполагаемой росписью была вся закрашена, никаких документов о том, где конкретно она находится, у меня не было, высота доходила до четырех метров, и я не знала, как ее раскрыть.
Я стала искать профессионалов. Сейчас много компаний, которые занимаются реставрационными работами, но тогда были только пара государственных мастерских. Через знакомых мне все-таки удалось найти специалистов.
Реставраторы стали делать ленточные расчистки: шириной в десять сантиметров чистили ленту от пола до потолка, чтобы увидеть, где есть роспись. Так они сделали в каждой комнате — оказалось, везде что-то нарисовано.
Я долго думала, что делать дальше, и остановила работы на полгода. Реставрация росписей никак не укладывалась в мой бюджет и план. На тот момент у меня уже был намечен проект, закуплены обои для отделки, а тут нашлись рисунки. Все-таки я решилась реставрировать их частями по финансовым соображениям — квадратный метр стоил около ста долларов. Помимо этого, для работ нужно было строить леса, расчищать потолки и розетки, привозить технику, а также подшпаклевывать те места, где росписи были утрачены.
Реставраторы сами стали уговаривать меня заняться этим — до этого они работали в музеях, а теперь впервые попали в жилой фонд, им было интересно заняться реставрацией именно здесь. В итоге они согласились работать в долг, и следующие два года я рассчитывалась с ними.
«Я проникла в чужую семью Барышниковых»
— Весь ремонт занял три с половиной года. Всё это время я никого не пускала в квартиру. Я перфекционист, мне хотелось всё доделать и сохранить красоту и историческую ценность.
В 2018 году я доделала квартиру и написала Максиму Косьмину — он вел свой блог про старый фонд, на который я была подписана. Я пригласила его в гости, он выложил пост про мою квартиру. Помню, мне позвонила дочь и говорит: «Мама, про тебя написала „Бумага“!» Потом про меня написали и другие городские СМИ, ко мне стали приезжать разные телеканалы, блогеры, Леонид Парфенов и Александр Васильев. Тогда я была в шоке: в моменте будто бы стала знаменитой, хотя изначально всё делала просто для себя.
Спустя некоторое время мне написали с «Пятого канала» — сказали, что с ними связалась правнучка купца Барышникова. Мне позвонили, и я услышала плачущий старческий голос: «Я правнучка, хочу к вам в гости». В итоге она пришла ко мне — милейшая женщина.
Неожиданно для себя я проникла в чужую семью: я не имею к ним никакого отношения, но родственники Барышниковых начали стекаться ко мне — у них было аж 12 детей. Я получила очень много информации из воспоминаний потомков, поэтому теперь я просто обязана написать о них книгу.
«Я себя называю не хозяйкой, а хранительницей»
— Всю мебель, которую я собирала 10-15 лет, я расставила в квартире. Разве что кровать у меня новая и кухня, хоть и выполнена в историческом стиле, тоже современная.
В квартире у меня сочетается несочетаемое: есть антикварные предметы, винтажные, советские — они работают вместе. Я люблю немного эпатировать, чтобы было любопытно. Я ведь долго в дизайне, мне многое надоело. Для заказчиков я делаю на их вкус, но для себя я уже на грани, люблю ходить по лезвию в сочетаемости.
Мой стиль сформировался на французских антикварных рынках, где выставлены предметы разных времен и эпох — они соотнесены друг с другом, из них сделан натюрморт. Мне не важно, чтобы вещи подходили друг другу: понравилось — я купила. Например, я люблю стиль Наполеона III — у меня есть предметы и этой эпохи.
Еще я уважаю китч и сочетаю его с высоким стилем. У меня есть большая коллекция фарфоровых туфелек — это атрибут китча, мещанства, который смотрится просто изумительно в сочетании с высоким. Я уважаю и высокое, и низкое — вижу в этом ценность. По жизни я мало что выкидываю — например, я храню засохшие букеты. Я вижу в этом красоту и ценность. Так же и с квартирой: я купила убитую квартиру, а она стала музеем.
Мне очень нравится холл — там много ламп и нижнего света, и когда вечером они зажжены, в нем появляются отблески и пространство становится поистине мистическим. Конечно, душа квартиры — это столовая, где самые красивые росписи в стиле модерн. У меня есть мой любимый предмет — дневная кровать в гостиной в стиле директории, на которой я отдыхаю. Это самый старый предмет, первой половины XIX века.
Ко мне в гости приходит известная историк дизайна — она говорит, что в квартире много меня самой, моей личности. В ней действительно выражена моя идентичность, которую я и хотела отразить — это апофеоз моего декораторского стиля. Квартира — про то, как я понимаю и чувствую.
Первый же посетитель назвал квартиру музеем. Это действительно так: хоть я и делала квартиру для себя, на деле же жить я в ней не смогла. Она стала, скорее, общественным достоянием, куда приходят люди, и я уже не могу ни тапочки где-то оставить, ни халат повесить. Это показное, но всё равно живое пространство.
Квартира меня долго не принимала, я не могла остаться там ночевать. Казалось, за спиной кто-то стоит, у квартиры есть душа. Первый раз получилось лишь спустя полгода, и то случайно, когда ко мне пришли друзья и уговорили выпить шампанского, а я была за рулем и не смогла вернуться домой за город. Со временем квартира меня приняла — наверно, потому, что я столько всего в нее вложила.
Я себя называю не хозяйкой квартиры, а создательницей и хранительницей. Как и сам Петербург, эта квартира мистическая, музейная, от этого не уйти.
«Стало модно отделывать квартиры в старом духе»
— Сейчас я замечаю, что всё больше людей в старом фонде пытаются восстановить старинные квартиры, хотя раньше в основном переделывали в современный ремонт. Теперь же стало модно отделывать квартиры в старом духе.
Думаю, тренд на реставрацию появился из-за желания обратиться к корням. Мы стали себя ассоциировать — мы русские, петербуржцы. В конце XIX — начале XX века тоже было обращение к русскому стилю, история повторяется. Современный стиль — скандинавский, икеевский — надоедает, уже никому не нужен, хотя раньше он был очень популярен.
У нас красивейший город — его стиль на самом деле богаче картинкой, фактурнее, вычурнее, декоративнее, в нем много элементов, которые можно бесконечно рассматривать.
Возможно, у людей появилась и тяга к реставрации как к ручному труду, чему-то человеческому, потому что сейчас все в основном работают в телефонах. Еще сейчас очень много искусственных материалов, а старый фонд — это же дерево, оно более натуральное, энергетическое, живое. Нам не хватает этого.
«Квартира стала общественным пространством»
— У квартиры есть почта и группа во «ВКонтакте». Мне просто пишут: «Мы хотели бы попасть к вам, как это сделать?». На меня выходят простые люди, гиды, экскурсионные группы, школы дизайна и клубы.
Я приглашаю, показываю квартиру и рассказываю о ней и семье Барышниковых. (Елена приглашает бесплатно, а участие в мастер-классе по сервировке стоит 2500 рублей. Билеты на групповые экскурсии с другим гидом сейчас продают на агрегаторах по 3500 рублей с человека — прим. «Бумаги».)
На квартиру у меня миллион планов, и я не представляю, сколько потребуется еще усилий. Я хочу дособирать свои коллекции и расставить их: религиозные изображения, кружевные предметы для отдельной «кружевной» комнаты, бамбуковую мебель для кабинета. Интерьер до сих пор меняется и дополняется. Еще в мае этого года в квартире сверху был ремонт, меня затопили и потолок придется реставрировать.
Я хочу написать книгу, посвященную тому, как эта квартира создавалась, как она изменила мою судьбу, и, конечно, семье Барышниковых. Я считаю, это мой долг — мне открылась громадная история, которую нельзя просто закрыть.
Что еще почитать:
- Мраморная лестница, хрустальная люстра и зеркала — это не музей, а дом на Добролюбова. Его жители рассказывают, как восстановили парадную, а теперь проводят там соседские праздники.
- Шесть самых подлинных старых квартир Петербурга. От дореволюционных интерьеров до позднесоветского быта.
